Рассказы

"Манькин хлеб"

   Выдалась холодная зима. Мороз никого не щадил – ни людей, ни животных. А в иные дни даже деревья трещали от минусовой температуры. Зона стояла посреди леса, и порой было слышно, как лопалась в лесу древесина и падали ломавшиеся деревья, не выдержав тяжести снега и пытки морозом.

   Иногда поднималась вдруг сильная вьюга. Она яростно обрушивала снежную крошку на колониальные строения, бешено раскачивая подвешенные на столбах фонари, порывами ветра рвала колючую проволоку, спутанную вдоль уходящего по периметру забора…

   Ворота шлюза раскрылись, впуская на режимную территорию лошадь, запряжённую в сани с большим коробом. Загремели цепями враз взбесившиеся собаки. Часовой на вышке перегнулся через перила, взглянул на сани. «Закрывай!»- он махнул рукой и, поправив цевьё автомата, равнодушно зашагал по смотровой площадке.

   На лошади ежедневно привозили хлеб для заключённых. Это была уже старая кляча, давно отслужившая свой век и не отправленная на скотобойню только лишь по недоразумению. На лошадь мало кто обращал внимания: ну лошадь и лошадь, что с того? Когда Манька подвозила на санях короб с хлебом, её и в разговоре-то не всегда поминали: «Хлеб привезли!»- и всё тут.

    Отряды заключённых шли в столовую на обед. Манька обычно со своим коробом ещё стояла у крыльца. Баландёр грузил на лоток хлеб и относил его в хлеборезку. В обед оживлённо. Зона большая, народу много. Баландёр шмыгал с хлебом туда-сюда, спешил и матерился на толпу: «Расступись, едрён-батон, хлеб несу, хлеб… Ну дайте же пройти, наконец!»

    Заключённые огибали лошадь с санями, мельком скользнув по изогнутому крупу, заглядывали в короб и шли дальше, пропуская в дверях ворчливого лоточника.

     - Хлеб-то опять погорелый, видел?- слышалось в очереди.

     - И кислый, наверное…

     - Надоело  жрать  эти  помои,  всё  дерьмо  сюда  везут :  зэки  всё  схавают!  -  недовольство  охватывало очередь как эпидемия.

     - А хлеб-то чё, зэки пекут?- спросил кто-то.

     - Если  бы  такое  пёк  наш  брат,  всю  бы  гриву  в  бараке  расчесали, - усмехнулся  длинный сухощавый парень в фуфайке.- Вольные пекут. Им-то без разницы какой хлеб – им его не есть. Хороший хлеб «мусоркам» в ларёк загоняют, а некондицию зэкам скармливают – здрасьте, язва желудка!

     - Совсем за скотов держат!

     -Да…

   Очередь двигалась дальше. Заключённых привлекало что-либо ещё, и их недовольный матерный галдёж поднимался с новой силой.

    Зэки на лошадь не обращали никакого внимания, не говорили о ней ни плохого, ни хорошего – будто она пустое место. А Манька прислушивалась, вострила уши, по-человечьи моргала своими большими умными глазами да изредка от мороза переминалась с ноги на ногу.

   Вряд ли кто из заключённых или администрации мог с уверенностью сказать, когда здесь появилась Манька. Каждое утро, в обед и вечером открывался шлюз, ведущий в колонию с воли, и из него выкатывала Манька. Она всегда шла размеренно, небыстрой поступью, прилагая усилие ровно настолько, чтобы сдвинуть сани с места. Ежедневный путь, который годами проделывала лошадь, был настолько ей известен, что она без понукания возницы знала, куда ей идти, где остановиться в очередной раз. Делала это Манька с поразительной точностью. Доходя до ворот локального участка, она останавливалась на расстоянии не большем и не меньшем, чем требовалось: ворота открывались перед самой её мордой.

В один из дней в обеденное время Манька стояла с коробом перед столовой. Заключённые входили и выходили, бесконечно хлопая дверью. Вдруг к лошади потянулась чья-то рука. От неожиданности Манька тряхнула мордой и чуть попятилась назад.

     - На, не бойся, ешь!

    Манька, навострив уши, с недоверием посмотрела на стоявшего рядом человека.

     - Это хлеб. Возьми!

    Лошадь потянула ноздрями холодный воздух. В руке и правда был хлеб.

     - Не бойся, кушай!

  Манька стреганула ушами в сторону возницы осторожно потянулась к хлебу. Руку человека обдало теплотой, мягкие горячие губы легко подобрали хлеб. Позвякивая удилами, Манька с удовольствием разжевала мякиш. Она благодарно посмотрела своими большими глазами на удаляющуюся фигуру человека в фуфайке.

   Однажды в сани к Маньке положили что-то тяжёлое и погнали по незнакомой ей доселе дорогой. Она тащила сани по скрипучему снегу, то и дело чиркая глазами на возницу с хлыстом: «Ехать-то куда?» А впереди был крутой подъём. На горке виднелось большое выбеленное здание с огромной трубой из красного кирпича, которое, казалось, царапало своим шпилем небо. Где-то в вышине из трубы вырывались чёрные клубы копоти и дыма.

   Подъём сделался совсем крутым. Старая лошадь выбивалась из сил, упираясь копытами, тащила сани вперёд.

     - Ну, проклятая!- махал хлыстом возница.

   Наконец лошадь встала. Полозья саней намертво врезались в снег. Грубо ругаясь и размахивая руками, возница выскочил из саней, схватил лошадь под уздцы и потащил за собой. Изогнув морду, дико обнажая покрасневшие белки глаз, Манька тщетно пыталась тянуть. Рассвирепевший возница яростно бил выдохшуюся лошадь по морде. Пинал по округлым бокам со вздувшимися жилами. Старая кляча пронзительно и жалобно ржала.

    В этот момент от группы любопытствующих зевак, стоявших наверху у здания, отделилась фигура и стала быстро приближаться к саням. Подбежавший выхватил хлыст и оттолкнул возницу в сторону.

       - Ты что, гад, - лошадь загонишь!- человек обхватил руками морду разволновавшейся лошади.- Дать бы тебе в зубы, чтобы ты на себе почувствовал, каково это,- он плюнул в бултыхающегося в снегу возницу.

    -Ты что взбесился, придурок?!- завопил, вставая возница.- На свободе людей живыми резали, а здесь дохлую клячу жалко стало…

      - Двигай отсюда, пока я тебе голову не открутил!..

      - Разгружусь и уеду,- огрызнулся возница. – Где бригадир, куда везти?

   Человек мотнул головой в сторону здания, и возница ушёл.

   Так и стояли, обнявшись, человек и лошадь. Манька тяжело дышала, густой пар валил из её ноздрей. Она покрылась испариной, которая быстро белела на морозе. Человек порылся в кармане, достал несколько сухарей и протянул лошади.

     - Ешь, хорошая, не бойся!

  Мягкие горячие губы осторожно перебрали сухарики в ладони, забрякали удила, Манька мотнула головой. Человек гладил лошадь по морде, ласково приговаривая: «Отдыхай… отдыхай!» Большие умные глаза разглядывали человека. Она его узнала, почувствовала его запах, шедший от рук и одежды. Крупная слеза выкатилась из бездонных Манькиных глаз.

     - А говорят, что лошади не умеют плакать!- прошептал человек. – Любая животина страдает, если к ней относятся бездушно. И ты страдаешь, хоть и без вины виноватая! – Несмотря на жгучий мороз, он снял фуфайку и накинул её поверх лошади.

     - Остынешь – замёрзнешь! - лошадь подрагивала мускулами и переступала копытами на снегу. Человек взял её под уздцы и мягко потянул за собой. Манька напряглась, сани медленно поползли в гору.

Сани разгрузили быстро. Опасливо поглядывая на толпу мужиков, возница легонько стеганул лошадь. Манька тронула.

     - Фуфайку-то чего?- обернулся на ходу возница.

     - Оставь, пусть будет… Лошадь не обижай, коневод, блин!

    Возница ничего не ответил: «Н-но, пшла!»

  ...Человек долго стоял на горе у белеющего здания, пока сани не скрылись из виду. Они больше не встретились: человек, пахнущий хлебом, и старая лошадь с большими грустными глазами. Манька пропала куда-то. Кто говорил, что свели её всё-таки на скотобойню, а кто-то слышал, что зэк-конюх перед самым освобождением таки загнал лошадь, и она пала прямо в упряжке.

   Никто не обратил никакого внимания на то, что вместо старой клячи хлеб стал возить молодой жеребчик. Когда человек-то человека не жалеет, кто будет думать о судьбе какой-то там старой клячи: ну лошадь она и лошадь – что с того?