День длиною в десять лет. Роман

Роман «День длиною в десять лет»

Глава 4

"О работе и лошади"

   После первого рабочего дня много воды утекло. Дни тянулись, плавно складываясь в длинные однообразные месяцы, затем годы. Поработать мне довелось на многих производственных объектах колонии. Приходилось, и не раз, побывать в статусе безработного, сидеть месяцами в четырёх стенах, стиснув зубы выносить однообразие и унылость будничного барака и каждодневно испытывать всю полноту «приятных» ощущений от проводимых режимных мероприятий. Хотя мои впечатления, скорее всего, были субъективными, потому что я был знаком со многими людьми, которые годами сидели в четырёх стенах, совсем не помышляя о том, чтобы добровольно выйти в промзону и начать трудиться.

  Поразмышлять о работе? К этому виду человеческой жизнедеятельности каждый заключённый относится по-своему. Всё зависит здесь ровным счётом от того, что пытается высидеть за срок своего наказания осуждённый. В этом вопросе существует множество нюансов. Если у тебя маленький срок, плюс хорошая материальная поддержка с воли, сидеть в бараке не то чтобы в радость, но терпимо. Другое дело тяжелостатейники, большесрочники – люди, которым предстоит прожить на этом локализованном, изолированном клочке земли годы. А если ещё и поддержки из дома никакой нет, здесь можно вообще, как говорится, «зубы на полку положить».

  Также многие заключённые идут работать за УДО или «посёлок» - это такая полумифическая сладкая конфетка от администрации, при помощи которой можно добровольно-принудительно заставить осуждённого работать. Одним из первых пунктов, при рассмотрении ходатайств об условно-досрочном освобождении либо о переводе на более мягкий режим отбывания наказания в колонию-поселение, стоит именно этот пункт – обязательное трудоустройство, наличие положительной характеристики с места работы и, соответственно, наличие благодарностей администрации за добросовестный труд. Но если ты хочешь работать и получать пресловутые благодарности с занесением в личное дело, ты должен будешь согласиться делать любую работу, на которую тебе укажут, не роптать на символическую заработную плату; в большинстве случаев, ты забьёшь на кошмарные условия труда, на грубые нарушения техники безопасности; ты обязан будешь держать рот на замке при заездах многочисленных шутовских проверяющих прокуроров, комиссий, инспекций и правозащитников, которые всем хором зачастую стремятся защитить или скорее оправдать действия администрации колонии, но не заключённых.

  Эта конфетка о-о-очень сладкая! Мне известны случаи, когда зеки совсем не спешили приближать день своего освобождения (об этом как-нибудь отдельно поговорим). Абсолютное же большинство сидельцев мечтает скостить свой срок, какой бы он ни был – двенадцать месяцев или 24 года. Следует сделать небольшую оговорку: даже если ты станешь «стахановцем» и будешь как проклятый вкалывать от зари до зари, это совсем не гарантирует тебе, в конце концов, преждевременную свободу. Вопрос «быть или не быть» решается администрацией исходя исключительно из «внутренних убеждений» и производственной выгоды, а не из степени исправления осуждённого.

   Признаю, в колонии часто на моём пути попадались индивидуумы, для которых систематическое нарушение существующего порядка вещей являлось обыкновением, нормой. Реплика «украл, выпил – в тюрьму, украл, выпил – в тюрьму» из фильма «Джентльмены удачи» как нельзя точнее характеризует модель поведения таких людей. Зачастую это выходцы из неблагополучных, неполных семей, либо вовсе без «родины и флага», тюремная карьера которых началась ещё со спецшколы, интерната, «с малолетки». Шлейф их сроков с короткими перерывами тянется из далёкого детства сквозь безголовую молодость, далее ещё более глупую зрелость, и, в конце концов, незаметно перетекает в безвыходную, обречённую старость без каких-либо перспектив.

  Описывая собирательный образ этого типа заключённых, мне вспомнился карманник Вася. Это был маленького роста щупленький дохленький с некрасивым неправильным лицом паренёк, который прибыл московским этапом. Он непрестанно громко шмыгал носом на выдохе и вообще был какой-то дёрганый с заметно дрожащими руками (возможно, это было от нервов). Где он родился – непонятно, где жил и вырос – непонятно. Да он и сам вроде путался в этом вопросе: то он жил на Дальнем Востоке, то в Краснодарском крае. Последним местом его пребывания стала Москва, в которой он целыми днями ошивался на привокзальных площадях и в общественном транспорте, облегчая карманы и сумочки добропорядочных граждан. Он серьёзно считал карманничество своей профессией, но, по-видимому, безупречного совершенства в своей деятельности так и не достиг, так как периодически, в лучшем случае, был прилично побиваем своими разъярёнными клиентами, а в худшем – отправлялся по этапу отсиживать положенный срок. Его всё устраивало. Ведение такого вот образа жизни было для него одним из способов заработать на саму эту жизнь. Неоднократные побои и тюремные срока воспринимались им как несущественные издержки когда-то уважаемой в криминальном мире профессии. Такие люди по собственной воле работать не станут – это идёт в разрез с их принципами. Так сказать, не для того «садились», чтобы за решёткой «пахать». Но иногда он выходил на работу в промышленную зону. Это случалось по требованию «отрядника» - начальника отряда, грозящего посадить Ваську в изолятор. Случалось, он выходил на работу по доброй воле, если ему удавалось устроиться на довольно простую работёнку во вторую или третью смену. Вася не задавался целью заработать, его привлекала возможность ежедневно ходить в душ и спать днём после ночной смены. Таким образом, он пытался избежать самого неприятного - утреннего подъёма, зарядки на морозе, проверок и унылой скукоты дня.

   Антиподом – полной противоположностью Васьки-карманника был Анатолий – тот самый угрюмый на вид, неразговорчивый мужик из «стального». Есть просто тип мужиков по жизни, которые уважают труд и не любят без работы сидеть. О нём мне стало известно, что была у Анатолия семья: жена и дети взрослые. Правда за все годы к нему никто ни разу не приезжал на свидания, но письма и посылки Анатолий получал из дома исправно. Знаете, случается такое в жизни, когда оказался не в то время, не в том месте и не в том состоянии…Срок у Анатолия был немалый, более десяти лет, и Анатолия вполне можно было счесть особо опасным для общества (по закону так оно и было), но за все годы, сколько я его знал, я ни разу не увидел от него мерзкого, подлого поступка по отношению к другим заключённым. Не было у него и подобострастия перед блатными, не было у него и лизоблюдства перед администрацией. Он не искал себе в промзоне «тёплых» мест, не пытался плести интриги в попытке заполучить для себя более выгодное положение. Он просто работал, работал честно, действительно по совести, не обращая внимания на кипящие вокруг него страсти. Должен сказать, несмотря на свою внешнюю угрюмость, необщительность, чёрствость, внутри Анатолий был внимательным, сопереживающим человеком, который тем или иным образом, протягивал руку помощи нуждающемуся и делал он это просто, без корысти, без выгоды.

   Припомнилась мне одна работа в промзоне. Целое лето и до середины октября я просидел в бараке, не найдя подходящее место. Начался отопительный сезон, и начальник отряда стал подбирать людей для работы в котельной. Желающих было много, несмотря на то, что работа была очень тяжёлой и вредной. Всех привлекало в этой работе то, что рабочим котельной полагалось дополнительное питание, и оплата труда считалась относительно неплохой в колонии. Работа оказалась, действительно, очень тяжёлой и очень вредной. Котлы, которые грели воду, оказались обыкновенными паровозными котлами, вмурованными в фундамент (с тех самых паровозов, которые показывают в фильмах о войне). Мы обслуживали семь котлов, которые топились не углём, а брёвнами и древесными опилками. Котлы «жрали» невероятно много, поэтому от заправки до заправки котлов мы занимались только тем, что таскали на себе брёвна и подносили опилки в огромных коробах. Самая неприятная работа была заправка котлов. Главной задачей было максимально быстро загрузить печи, чтобы избежать потери температуры. Мы торопились, бегали бегом, закидывали брёвна в огромную пасть прожорливой печи, носились по залу, таская тяжеленные короба. Частенько приходилось залазить внутрь котла и поправлять брёвна, если не удавалось их поставить правильно длиннющим железным багром. Что-то было в этих котлах не так, потому что при заправке, когда была открыта дверца печи, дым и копоть выходили не в трубу, а прямо к нам в зал. Просто невозможно передать ощущения, когда на расстоянии двух метров ты не видишь из-за облака дыма своего напарника, а слышишь только его надрывный кашель, когда при каждом вдохе твои лёгкие разрываются болью изнутри, когда от копоти и дыма твоё лицо заливают ручьи слёз и соплей вперемешку. Когда становилось совсем невмоготу, мы выбегали на улицу сделать несколько живительных вдохов свежего воздуха, чтобы секунду спустя вновь вернуться в удушающий зал – котлы нужно заправить как можно быстрее, чтобы не потерять драгоценную температуру. Немногие выдерживали испытание таким трудом, поэтому текучка кадров была сильная.

   Но шли месяц за месяцем, практически без выходных, практически на положении раба. Холод и работа на пределе сил дружно подтачивали моё здоровье, мои нервы. Дополнительного питания – дополнительного куска чёрного хлеба и половину миски безвкусной баланды - мне явно не хватало, потому что моё лицо осунулось, а тело высохло. Ни молока, ни положенных спецжиров мы в то время не получали. Остаётся лишь гадать, куда уходили положенные нам продукты. Люди бежали с работы, за это их сажали в изолятор в наказание и в острастку другим, потому что на их место не спешили приходить работать другие.

   Вспоминаю, как стояли страшные сорокаградусные морозы. Работать на улице было невозможно. Через 10-15 минут лицо мертвело и теряло чувствительность. Из-за выдыхаемого воздуха ресницы и брови покрывались белым инеем, а в носу росли сосульки. Периодически приходилось вынимать руки из рукавиц и засовывать пальцы в ноздри, чтобы растопить ледышки в носу.

  Наша котельная отапливала не только колонию, но и прилегающий к ней посёлок, где жили семьи сотрудников администрации. Из-за морозов полопались трубы и часть зданий посёлка разморозило. После того как в посёлке полопались трубы, их начали свозить в нашу котельную на ремонт. Привозили и лопнувшие чугунные батареи. Однажды полные сани, нагруженные этими самыми лопнувшими батареями, приволокла к котельной Манька. Сани были тяжёлыми. Возница сказал, что ему пришлось на горке соскакивать и подталкивать сани (через транспортерную ленту поверху проложен мост). Часть нашей бригады стала разгружать батареи. А я вместе с другой частью бригады грузил берёзовые «баланы» (брёвна) на вагонетку (потом её везут в цех и разгружают у котлов). Переводя дыхание, я иногда распрямлялся и смотрел на лошадь. Она стояла, потряхивала головой, косила на людей. От неё шёл густой пар.

  Сани разгрузили, люди ушли в тепло. На улице осталась Манька и нас несколько человек, догружавших вагонетку. Вот этот момент мне запомнился. Я смотрел на лошадь, она смотрела на нас. Я подумал почему-то, что мы ей кажемся какими-то глупыми червяками, которые мёрзнут, копошатся, выкапывают из толщи снега рейки, обрезки досок, брёвна, таскают, возят куда-то зачем-то… Манька смотрела на нас как будто бы удивлёнными большими глазами, наблюдала и не могла взять в толк, для чего мы это делали.

   … А я смотрел на Маньку и как будто бы ясно читал её мысли, настроение. Мы-то знали, что мы, осуждённые. Поэтому и мёрзли, и копошились, работали – выхода-то у нас нет, выбора другого нет. Я подумал о лошади. И так получалось, что и у неё выбора нет, и она об этом даже не подозревает. По сути, у нас с ней одинаковая жизнь – невольная. Только мы-то знаем, за что страдаем, а она – без вины виноватая получается.