День длиною в десять лет. Роман

Роман «День длиною в десять лет»

Глава 23

«На этапе. Часть первая»

    Меня толкнули очень рано. Было около половины пятого или может быть даже четырёх утра. Завхоз сказал, что после подъёма надо сразу идти на вахту в дежурную часть. Там происходит сбор этапников со всех бараков.

      На улице было ещё темно. В сумраке приближающегося утра, запретка, освещённая пронзительно яркой полосой, на фоне неба выглядела как-то неестественно грандиозно.

      В жилой секции всё чаще начали поскрипывать кровати, начиналось шевеление, мелкая суета, хождения туда-сюда. Молодёжь дрыхла мертвецким сном, добирая, досасывая каждую минуточку, пока в бараке не грянет подъём. Люди в возрасте с пяти, а некоторые и с четырёх утра были уже на ногах. Бессонница, какие-либо недуги или тревожные думы не давали им спокойно спать.

      В свете ночника, подвешенного у выхода из спального помещения (так называемой “луны”), я осторожно, чтобы не шуметь, скрутил матрас в подобие волока и перетянул его простынёй. Сумки были собраны ещё с вечера. Нужно было оставить и сумки и матрас поближе к выходу из барака, потому что, когда прозвенит подъём, начнётся сутолока как в московском метро.

     Резко и всегда неожиданно трещит звонок подъёма. В спальной секции включился дневной свет. Я встал со шконки, ещё раз огляделся, осмотрел тумбочку - не забыл ли чего - и пошёл к выходу. Я взял сумку, взвалил на плечо тоненький ватный матрас и вышел на улицу. Зона наполнялась людьми, которые, как дикие звери в клетках, разгуливали в своих локалках от одного конца в другой. Скоро начнётся общая физзарядка. Я кивнул на прощание ребятам, сгрудившимся в курилке, легонько подопнул ботинком дверь локалки и направился в сторону вахты. По пути ко мне присоединились ещё несколько человек из разных бараков. Такие же этапники как и я. Мы сгрудились в нечто напоминающее колонну, чтобы лишний раз не раздражать сотрудников колонии, и двинулись дальше. Когда мы подходили к вахте, ДПНК (дежурный помощник начальника колонии) высунул свою голову в окошко и проорал нам, чтобы мы построились и ждали дальнейших указаний

     Из рупоров, установленных в различных местах жилой зоны, прогремела ритмично музыка и холодный металлический голос безразлично произнёс: “Внимание, начинаем физическую зарядку! Первое упражнение: ноги на ширине плеч, руки на поясе…” - началась зарядка. Эту музыку и этот голос я до чёртиков ненавидел, потому что слышал его многие сотни раз, но по привычке уже на автомате стал дублировать слова, произносимые голосом, в уме: “На счёт - раз, два - наклоняем туловище в левую сторону. На три-четыре - в правую. Упражнение начи-и-най! Р-раз, два-а...тр-ри, четыр-ре…”

     На земле ещё было сумрачно, но небо, особенно это было заметно на востоке, стало светлее. Где-то на пятом упражнении физзарядки краем глаза я выхватил движение у выхода из барака СУС. Из барака под конвоем инспектора вывели двоих зеков и повели в нашем направлении.

    Я смотрел на приближающиеся фигуры и моё настроение от этого зрелища отнюдь не улучшилось. Некоторые товарищи из СУСа определённо могли осложнить взаимоотношения как между этапниками, так и доставить неприятности самому этапу. В нашей колонии барак строгих условий содержания представлял из себя весьма разношёрстную публику. В этом бараке отбывали наказание действительно настоящие авторитеты, и так называемый за глаза “блаткомитет”, и простые мужики-работяги, и так называемые “красные” и хозобслуга. Изредка залетали в СУС зеки самого низшего ранга - “обиженные”. Какую из вышеперечисленных мастей представляла приближающаяся к нам троица, пока было непонятно.

     Тем временем зарядка подошла к концу. Несколько офицеров, безопасники, оперативники и помощник оперативного дежурного, контролировавшие это мероприятие, прошли мимо нас в дежурную часть. Вскоре весь наш этап под конвоем увели “под крышу” - большое по занимаемой территории здание, совершенно изолированное как от жилой, так и от промышленной зоны, под крышей которого располагались камеры изоляторов, БУРов и помещение карантина. По своей сути это здание было не что иное как тюрьма в тюрьме. Здесь был проведён личный досмотр и обыск наших вещей, после чего наш этап развели по двум камерам изолятора. Нашей камерой оказалась четырёхместка (собственно, нас и водворили сюда вчетвером). Моими соэтапниками были некто Митяйкин из пятого барака, Виноградцев и Дубов - эти из СУСа. Ни их фамилии, ни их лица не были мне знакомы. Как и положено в изоляторе, шконки с обеих сторон стен были пристёгнуты на цепи и задвинуты к стене (охрана изолятора отстёгивает их только на ночь). В углу у дверей параша. Посередине камеры стоял стол и две лавки, ножки которых были вмурованы намертво в пол. Помимо внешних обитых железом дверей, были ещё одни внутренние решётчатые. Стены камеры были окрашены в тёмно-коричневый цвет. Лампа в камере была только одна, над дверью, и светила настолько тускло, что едва ли можно было что-либо прочесть, не напрягая зрение. Но это была камера изолятора, куда бросают проштрафившихся заключённых в наказание, поэтому не стоило ждать от этого места особого комфорта. Камера была тёплой, а это, исходя из моего когда-то горького опыта, уже великое благо для зека. Меня успокаивала мысль, что мы здесь ненадолго, всего лишь на несколько часов.

   Как только мы зашли в свою камеру, Саша Белый (так представил себя нам Виноградцев), сразу стал “наводить движуху”. Он начал мастерить “бандюк” (бумажный свёрток, который запаивается герметично в полиэтиленовый пакет, чтобы внутрь не просочилась вода. В бандюк закладывается содержимое для транспортировки. Обычно это “насущное” - сигареты, чай, спички. “Бандюк" привязывают к “коню” - скрученная из ниток верёвка в несколько метров с грузиком на конце. К “коню” привязывают “бандюк” или “маляву” и отправляют в другую камеру через окно или “дальняк” - парашу). Саша Белый засыпал в “бандюк” чай, выпорол из шва в фуфайке заранее спрятанного “коня”, привязал “бандюк” к “коню” и передал это нехитрое изделие своему приятелю Дубцеву. Дубцев смыл “коня в “дальняк”.

    Впрочем, думаю, стоит пояснить принцип действия этого самого “коня”. Дело в том, что параши двух соседних камер неизменно соединяются в общей канализации. В определённое время участники “несанкционированной” межкамерной связи смывают в парашу “коней”, концы которых, поступив в общую канализацию, переплетаются там между собой. Тем самым между двумя соседскими парашами возникает верёвочный путь. Верёвка должна быть достаточно длинной, чтобы камера, которая принимает “груз” с “насущным" могла втащить его через парашу в свою камеру. Таким образом, установленная межкамерной связь называется “дорогой”, а лица, непосредственно занимающиеся переправкой различных грузов либо “маляв”, именуются “дорожниками” или “коневыми”.

     После того, как Дубцев смыл “коня”, на парашу залез Саша Белый и стал подкрикивать в её отверстие. Ему ответил голос. Оказалось, что в соседней камере в одиночке сидел их знакомый из СУСа, который отбывал наказание в изоляторе. Груз с чаем, а затем и сигаретами со спичками были в скором времени благополучно переправлены в соседнюю камеру - “подогрели” пацанчика-страдальца.

    Эти двое из СУСа меня сильно напрягали, особенно Саша Белый. Отчего-то он вдруг решил, что среди нашей четвёрки он лидер. Он считал, что как человек, сидящий в строгих условиях и “страдающий” за “людское”, к нему должно быть особое отношение. Саша - худощавый высокого роста мужик с перебитой переносицей, навязчиво-требовательно просил, чтобы мы передавали по всем этапам с кем встретимся, где только будем, что в СУС нашего лагеря нужны вещи: очки, кроссовки, часы, дезодорант, бритвенный станок, желательно марки “Жилетт” и прочее. “Это же я не для себя прошу, - бил себя в грудь Саша Белый, - мне этого ничего не надо. Я для пацанов в СУСе стараюсь!”

     Меня его слова сильно удивляли. За всё время, проведённое мной в лагере, я никогда не имел часов, не имел дезодоранта и кроме зековских кирзовых ботинок ничего я не носил. Всё это, конечно, можно было приобрести у барыги, но лишних средств на такое излишество у меня не было. А тут встречается мне на пути "пассажир", который почти требует подобные вещи, якобы для “страдающих” пацанов в СУСе. Мне бы так “страдать”. Ну, попросил бы чаю, сигарет, трусы там, носки - эта нужда мне понятна. Часы же, причём именно механические, бритву, причём именно “Мак 3” - таких нужд я не понимаю.

     Долго я ещё терпел его горячие пламенные речи. После того, как Саша Белый решил, что вправе учить меня арестантской жизни, мне пришлось вступить с ним в диалог.

      - Белый, - прервал я его, - поправь меня, если я не прав. Я думаю, что почти наверняка в СУС ты загремел за систематические нарушения типа курения в бараке или сна в неположенное время. Ну, максимум, за то, что спалился с телефоном. Скажи мне, почему ты решил, что страдаешь за меня или ещё за кого-то? Ты страдаешь за себя, а не за общее дело. Во-вторых, я гляжу ты прибаулен неплохо, куришь цивильные сигареты, верно, тебя с общего загрели хорошо перед этапом? А я вот поехал на этап, меня с общего даже ломаной сигаретой не угостили. Вот, Митяй, уже который час здесь самокруткой смолит, а ты куришь фильтровые и даже не предложил мужикам. Ты сидишь с нами в одной камере. Здесь все мужики. Если ты стремишься жить по понятиям, так прежде научись уважать окружающих тебя людей. А тот понос, который ты тут несёшь, прибереги для лохов. Веди себя достойно. Здесь особенных людей нет.

     После моих слов СУСовские переглянулись. Пыл Саши-Белого поубавился. Остаток времени мы провели почти не разговаривая.

      В нашей камере мы просидели весь день. Хорошо, что инспектор на продоле не отказался принести нам пару раз чайник с кипятком. Благодаря этому мы смогли попить чай и заварить сухпаёк. По непонятной причине с довольствия мы в этот день были уже сняты, поэтому ни завтрак, ни обед, ни ужин нам не были положены. Хотя фактически мы оставались на территории колонии, но документально здесь не числились. Где мы были всё это время – только Богу известно!

      В половине десятого вечера нас вывели из камер и снова привели в дежурную часть. Потом по одному мы проходили через несколько решётчатых дверей, которые с мерзостным дребезжанием открывались перед нами по нажатию электрокнопки сотрудником колонии. Когда настала моя очередь, я торопливо прошёл железные двери и оказался снаружи периметра колонии. Нас усаживали в ряд на корточки лицом к стене с требованием сомкнуть руки за головой. Позади нас стоял конвой из нескольких автоматчиков и пары кинологов с рычащими овчарками. Старший конвоя невысокого роста плотненький капитан зачитал нам сзади, как скороговорку, предупреждение, что в случае провокации к нам будет применена служебная собака, а в случае побега, будет применено оружие.

   - Встали и пошли! – c напряжением в голосе крикнул начальник конвоя. – Идём в колонну по двое, соблюдаем дистанцию. Не оглядываемся, не разговариваем!

    Впереди три автоматчика, сзади три автоматчика, по бокам конвоиры со служебными собаками. Шли молча по песочной мокрой дороге. Неожиданно начал накрапывать дождь. Рядом со мной в колонне, взвалив сумку на плечо, топает Митяйкин. У него окладистая седая борода и гладко выбритый череп. Хотя годов ему должно быть не так много, эта его седая борода придавала ему на вид ещё лет пятнадцать сверху. Митяйкин всё норовит бежать вперёд, хотя нас предупредили, что ближе к впереди идущему конвою на 10-15 метров не приближаться. Я его толкаю своей сумкой, напоминаю. Один из конвоиров оборачивается и рыкает: «Не разговаривать!».

     Идём. Впереди на дороге различаю парочку. Они ещё далеко, а зрение у меня подсевшее, я не различаю кто там. Парочка заметила нашу дружную процессию и зажалась в проём близлежащего здания. Проходя мимо, я повернул голову, посмотрел на них. Это оказались две девчонки- подростка. Они стояли у стены и во все глаза разглядывали нас. Нет, они смотрели на нас не как на зверей в зоопарке, а как на каких-то чудовищ, которые в любой момент могли кинуться на них. Что ж, мы заслужили такое отношение.

     Идём по гражданской улице, по вольной улице. Странно мне всё вокруг, непривычно. В последний раз я шёл по этой улице семь лет назад, только в обратную сторону, когда меня этапировали сюда отбывать наказание. Оглядываюсь по сторонам, но стараюсь крутить головой пореже и незаметнее, чтобы конвой не раздражать. Не смотрю – а как будто щупаю глазами, всасываю, впитываю, стараюсь запомнить ногами осязание вольной песочной дороги под моими башмаками, украдкой оглядываю здания и частные дома, дворы; поглядываю, как со стороны свободы выглядит наша колония. Мне хочется понять, что испытывают люди, смотрящие на наш лагерь, на место содержания заключённых?

       А может они не смотрят, не замечают, не хотят замечать, потому что зрелище это неприятное, тяжёлое.