День длиною в десять лет. Роман

Роман «День длиною в десять лет»

Глава 22

«В ожидании»

   - Дарова, братан! - услышал я позади себя. В тот момент я стоял согбенный над своей шконкой, возле моих ног лежали раскрытые сумки и разбросанные полиэтиленовые пакеты - Чо делаешь, уваядже?

   Этот чаще спокойный, ровный кавказский акцент с округляемыми согласными и смягчёнными щипящими звуками я запомнил с первой нашей встречи.

   - Привет, Имран! - я выпрямился, и мы обменялись рукопожатием. - Присаживайся,  дружище!

   - Милиции в бараке нет? - поинтересовался он, садясь на противоположную кровать.

   - Вроде нет. Ты же знаешь,  они к нам редко заходят.

   - Да-а.

    Раньше мы были в одном бараке. Отряд,  в котором я теперь жил,  был с облегчённым режимом отбывания наказания. А Имран остался на общем положении и изредка забегал ко мне в гости. До некоторого времени такого отдельного барака не существовало.  Заключённые с общим и облегчённым режимами отбывания наказания содержались в одних помещениях. Единственно, только злостные нарушители, (в основном граждане из блатных), да  по различным причинам неугодные администрации колонии зеки отправлялись в отдельное помещение камерного типа,  которое было в глухой изоляции от остальных бараков.

  Но потом произошли изменения в уголовно-процессуальном законодательстве. Теперь осуждённые, переведённые административной комиссией с общего на облегчённые условия отбывания наказания, должны были содержаться отдельно. Лагерное начальство быстренько отделило “зёрна от плевел” и посадило их в отдельный барак,  так сказать, “колоситься”. В отличие от тех же строгих условий содержания (СУС), где сидеть действительно не сахарно, на общих условиях жить можно было. Ну, только изредка крепили, завинчивая гайки то тут, то там за различные косяки местных обывателей. “Облегчённый” же барак, по лагерным меркам, считался “профилакторием”. Нарушителей,  неспокойных, буйных сюда по определению не переводили,  поэтому сотрудники колонии не считали необходимостью часто посещать это место - проблем здешние зеки не создавали.

     - Смотрю ты,  вуаядже, баулы перетряхиваешь, Колян? - я заварил крепкий чай и протянул Имрану конфету. Он посмотрел на вытряхнутые сумки и разбросанные в беспорядке пакеты. - У нас в бараке говорят,  что ты на этап собрался.

     - Да,  есть такое.

     Имран чуть качнул свежевыбритой лысиной и щёлкнул языком. - Что думаешь? - поинтересовался он.

     А что я мог думать? Что я мог знать?

   В последние годы администрация колонии без особого энтузиазма воспринимала попытки осуждённых освободиться условно-досрочно. Конечно, были редкие исключения, когда лагерное начальство всеми растопыренными конечностями ходатайствовало перед судом за конкретного заключённого. Из полуторатысячного континента таких, может, сыскивалось три-четыре человека за целый год. Однако даже ни безупречное с точки зрения закона поведение, ни самая разблестящая характеристика, ни ходатайство администрации отнюдь не гарантировали положительный исход судебного заседания. Как и администрация, руководствуясь какими-то своими сверхкосмическими соображениями, давала “добро” либо клеймила необъективно отрицательной характеристикой,  так,  по всей видимости, и у суда находились какие-то свои вселенские причины почти всегда отказывать в досрочном освобождении. В итоге из тех трёх-четырёх  предложенных администрацией на УДО,  реальную свободу обретали только один или два человека. А иногда и ни одного за целый год.

     Тюремная почта -  не Почта России! Она работает без сбоя. Осуждённый убывал на этап. Обычно на месяц. Спустя всего лишь несколько дней после судебного заседания в зоне уже знали, кто прошёл суд, а кому отказали.

    Зона - как сварливая,  стервозная баба - ей никогда не угодишь! Конечно не в лицо, за глаза в разговорах меж собой  посмеивались и злорадствовали над неудачником. С особенным наслаждением зеки обсасывали те “объективные” характеристики личности, благодаря которым “Боженька” (в арестантской интерпретации - Рок, Судьбинушка, Фарт) наказал неудачей: Он мразь, гад, сука, жо..лиз и прочее.  Отчего бы это, почему так происходило? Наверное, от присущих этому месту злобе и зависти. Всепобеждающая,  всё уничтожающая примитивная волчья логика: ни себе -  ни людям,  мне плохо - и другим пусть будет плохо; почему он,  а не я - что он,  лучше меня? Завидовали те, кому ещё только предстояло пройти эту административно-бюрократическую, потом и судебную ломку. Злорадствовали те, кто её прошёл, но прошёл неудачно. Как будто неудачи последующих умягчали душевную муку от собственного фиаско. Были и те, которые с полным равнодушием воспринимали подобные новости. Этим было неинтересно, им было глубоко безразлично - может быть от того, что они были прогружены глубоко в себя, и страсти окружающих их не трогали.

     В спальную секцию, где мы с Имраном чаёвничали, спешно зашёл старший дневальный отряда:

    - Пацаны!.. - крикнул он в секцию, а потом перевёл взгляд конкретно на нас с Имраном. - Колян, давайте закругляйте посиделки, скоро Палыч придёт.

   Наш отрядник, в целом, неплохой человек. На людях он выставлял себя фигурой мирового, минимум, масштаба. А так, в беседе один на один, был нормальный мужик, с которым в рамках разумного можно было договориться. Но проблема состояла в том, что Палыч не наш отрядник: наш начальник отряда в отпуске, а Палыч его временно заменяет. Палыч - уставщик, с ним можно залететь по-крупному.

    В секции зашуршали, поднялась небольшая суета. Я оставил Имрана допивать чай, а сам быстренько запихал растормошенные по шконарю вещи в сумки, поправил спальное место и потащил  сумки в каптёрку.

     В будние дни Имран обычно ко мне забегал ближе к вечеру, часа в четыре. Зона разделена локальными участками. Каждый отряд локализован решётчатым забором, по верху которого растянута проволока-путанка. Так что и не проберёшься. Имран обычно к трём часам отпрашивался в санчасть, а из санчасти незаметно шмыгал к нам в локалку. Благо здание санчасти почти вплотную примыкало к нашему забору. Если в зоне было спокойно и хозяина в штабе колонии не было,  то дежурившие на смене инспектора филонили, оставляя двери локалок открытыми

    В бараке прозвенел звонок -  сигнал для заключённых, оповещающий о том,  что пора собираться на ужин. Зеки повалили из барака и начали строиться в колонну за пределами локального участка. Вышли и мы с Имраном, встали в колонну. Впереди в метрах шестидесяти было видно, как из столовой выходят заключённые и также строятся в колонну. Это четырнадцатый отряд – отряд, к которому причислен Имран. Нам пора прощаться.

  - Ладно, уваядже, может, до этапа уже и не увидимся, - сказал Имран,  поглядывая как его отряд,  построившись, медленно выдвинулся к нам навстречу, - ни пуха,  ни пера тебе на суде. И фарту!

    Когда шедший навстречу отряд поравнялся с нами,  Имран и ещё несколько человек сиганули в его ряды, быстро затерявшись в колышащейся толпе. В голове колонны послышалась команда завхоза: “Пошли!“ -  теперь наш отряд,  вздрогнув как железнодорожный состав, набирая ход, заколыхался, шагая к столовой. На ходу я посмотрел назад. Четырнадцатый барак заходил в свою локалку. Инспекторов видно не было, значит, Имран добрался до барака благополучно.

    С Имраном мы познакомились в то время,  когда я работал в котельной.  Мы работали в паре и тяжёлый труд сблизил нас. Тогда, в первые дни знакомства, также, как и вы,  наверное, я обратил внимание на странное непонятное слово,  которое Имран вставлял в свою речь то тут,  то там. Сразу я постеснялся его спросить о его значении. Но потом всё-таки спросил: ”Имран, а что это за слово,  которое ты часто произносишь - “уваядже” - оно что-то обозначает на чеченском?” Имран пристально посмотрел на меня, а потом неожиданно громко засмеялся.

      - Не-е! - ответил он мне и начал рассказывать. - Я родился в Казахстане, всё детство и юность прожил там. В Чечню наша семья перебралась в середине 90-х. Была у меня такая нехорошая привычка - матерился я чуть ли не через каждое слово, а Чечня это не Казахстан. Я пытался сдерживаться,  но нет-нет проскальзывал в моих словах матёк. Бывало, что и в разговоре со старшими у меня вырвется нехорошее слово. Мне часто выговаривали за это. Я задумался, как бы мне отвыкнуть от матерщины? Ну и стал я заменять матерное слово, выражением “бывает же”. Мат из моей речи ушёл, а вот это выражение нет. Со временем от частого использования “бывает же” превратилось в “уваядже”. Теперь я мат не употребляю, но и от “уваядже” избавиться уже не могу!

     Вот такая любопытная история. Прошло немного времени, и я совсем не представлял себе Имрана без его этого “уваядже”

   Середина апреля. Природа понемногу просыпается и всё чаще радует нас чудесной погодой! Вот как сегодня. Ласковое солнце светит ярко, пригревает мою левую щёку. Я периодически поворачиваюсь, и солнце также ласково поглаживает меня по правой щеке. Я сижу в беседке-курилке около нашего барака и балдею! На улице нет даже ветерочка. Капель с крыш уже не капает, снега на них давно нет. В жилой зоне плац несколько дней как освободился от весенней наледи, обнажив песочную землю (здесь нет ни асфальта, ни бетона - песочный грунт). Жилая зона с бараками в два ряда располагается на пригорке, а хозяйственные объекты и промышленная зона лежат чуть ниже уровнем. Поэтому плац освобождается от снега и подсыхает гораздо раньше. Дорога в столовую, которая в низине, ещё образует месиво из грязи, наледи и воды, пока сходишь туда, обязательно учучкаешься. Колонна заключённых то и дело теряет строй и со стороны больше походит на скопище разбредшихся чёрных грачей, перепрыгивающих через серую земляную мокрую кашу. На промке ещё хуже, там грязина по колено. Где пройдёт грузовая машина или того хуже - трелёвочник - остаются глубокие колеи, которые мгновенно заполняются коричневой от перегноя опилок жижей. Когда идёшь с работы или на работу, то обязательно нужно захватить с собой какую-нибудь доску, а лучше две, чтобы постелить под ноги в особо топких местах, иначе ботинки будут мокрые, а брюки в грязи.

    В последние дни ощущаю внутри себя какое-то давящее чувство. Оно меня беспокоит. У какого-то поэта-лагерника 20 столетия я как-то прочитал один стих о давящем колесе карательной лагерно-тюремной системы. Вот эти вот строчки, бесформенным образом вертящиеся в моей голове, как нельзя кстати, могли бы охарактеризовать мои нынешние внутренние ощущения. Жаль, что я не могу вспомнить ни автора, ни самих стихов.

    Отчего родилось во мне это беспокоящее чувство? Думаю, что причина в событиях последних недель, в подготовке к рассмотрению моего условно-досрочного освобождения. Мысли разные и противоречивые терзают мой разум. Из нашей колонии многие ездят на суд по УДО. Большинство из этих заключённых ездят без всякой надежды изначально. Имея множество рапортов за нарушения режима содержания, они едут на суд не за освобождением, а ради самой поездки, ради смены обстановки. Сначала едут на суд по УДО - им естественно отказывают. Они пишут кассационную жалобу и снова едут - им отказывают. Потом они пишут ходатайство на перевод в колонию-поселение и снова едут на суд, а потом на кассацию. Некоторые так и катаются годами - срок-то идёт. Не всем, конечно, нравится такая жизнь “на колёсах” - на этапах тоже есть свои заморочки и нервотрёпка.

   Мой случай несколько иной. Я так думаю. Я не только хотел поменять хоть на время обстановку, но и действительно верил в то, что у меня есть шанс на досрочное освобождение. Хотя правильно ли здесь говорить “верил”? Сегодня я был уверен, что меня, несомненно, освободят... а назавтра был совершенно уверен в обратном. Это переменчивое настроение мучило меня, меня снова изматывала неопределённость. Сидя в беседке-курилке, греясь в весенних лучах солнца, у меня перехватывало дыхание в те моменты, когда я смел представить в своих мыслях себя свободного, вольного, сидящего на бережку какой-нибудь тихой речушки и вдыхающего полной грудью этот ненасытный воздух свободы - ни когда-нибудь, а уже нынешним летом! Эти мысли были также желанны, как и страшны. Я боялся впускать их, чтобы не сглазить удачу. Думать о неудаче было больно, но боль эта была терпима. Я носил эту боль с собой многие годы и почти привык к ней. Позволить утопить себя в грёзах, чтобы потом властная рука закона выдернула тебя из снов, ввергнув в жёсткую реальность? Не-е-т, так можно и свихнуться однажды. Поэтому о годах, маячивших впереди, думать было гораздо легче.

     Резко открылась входная дверь барака, из которой высунулась лысая голова завхоза:

   - Коля, иди в штаб, тебя в спецотдел вызывают, - голова завхоза повертелась из стороны в сторону, высматривая ещё кого-то, и тут же исчезла за захлопнувшейся дверью.

    “Началось!” - мелькнуло у меня. Я понял, что вызывают в спецотдел, чтобы расписаться в бумагах, значит, завтра будет этап. Я поднялся по лестнице на второй этаж штаба, где уже знакомый майор не глядя зачитал мне бумажку о том, что я, с моего согласия, буду этапирован такого-то числа в такое-то учреждение, что меня поставили об этом в известность и что претензий к сотрудникам колонии у меня нет - “получите и распишитесь, гражданин”.

    “Пора скручивать матрас и собирать баулы, уваядже!” – наверное, так бы на моём месте смачно “выругался” Имран.